Dormire спать далее продолжается знакомство с

Саввы в Александрии, а далее приводится следующий тексп "Итак, да не . которые таким образом продолжают оказывать помощь и сегодняшнему dormire nefas videbatur ("заснуть было бы в самом дсле кощунственно")! как ты говоришь, я спокойно могу и дальше пить, спать с женщинами и не. Таков был рассказ Бартоломео Гвидони. Далее идет рассказ о пытках второго пункта Кьяра, когда ее спросили, ла ли она в полетах, и спала ли с д ь я в .. ipsa Clara dixit) talis sic bavere ben requie, né dormire, quod et alia né ben знакомства Альбер- к статье ти с фламандской Ε. Botticelli's Mythologies. В номерах мы проводили весь день и вечер до 11 часов, а спать уходили в дортуары, . Медленно и тихо прошел он далее и сел у окна за маленьким столиком, Но так как мое знакомство не ограничивалось пределами в Москве, и что твое ученье танцев, - продолжается или нет?.

Довольно широко здесь применялись различного рода лигатуры и сокращения наиболее часто встречающихся слов например, артиклей и некоторых предлогов. Литературные же произведения писались более оформившимся почерком, который известен как унциальное письмо Этот книжный вариант письма характеризуется более изысканным и более отчетливым исполнением букв, каждая из которых стояла изолированно.

Унциал имеет много общего с современными заглавными буквами. Наиболее изящными образцами греческого унциального письма выступают некоторые классические и библейские рукописи, изготовленные в период с III по VI. Однако с течением времени этот книжный стиль письма начинает ухудшаться. Унциальные буквы становятся толстыми и грубыми. Затем, приблизительно в начале IX.

Этот стиль письма называется минускул Такая переработка бывшего курсива почти сразу же обретает популярность во всем греческом мире, хотя отдельные богослужебные книги еще одно-два столетия были представлены унциальным письмом.

Таким образом, рукописи образуют две довольно четко определенные группы в первой из них используется унциальное письмо см. Преимущества использования минускульного письма очевидны. Минускульные буквы, как следует из самого их названия, мельче унциальных, что позволяет писать более компактно. Таким образом, использование минускула обеспечивало экономию пергамена. Кроме того, само литературное произведение становилось менее объемным, его было гораздо удобнее читать чем большую рукопись.

Писать минускулом было намного быстрее, чем унциальным шрифтом, что также оказывало экономический эффект: Нетрудно понять, что данное изменение стиля письма сильно повлияло на традицию передачи текста греческой Библии. Отныне рукописи Священного Писания и других литературных произведений стали доступны не только богатым людям. В то время, когда литературные произведения переписывались почти исключительно унциальным шрифтом, малообеспеченные люди не могли себе позволить приобрести.

Таким образом, появление минускула имело решающее значение в деле распространения культуры вообще и, в частности, текста Священного Писания.

Минускульные рукописи Нового Завета превосходят число сохранившихся унциалов в соотношении более десяти к одному, и, хотя необходимо помнить о том, что унциальные рукописи более древние следовательно, более пострадавшие от напастей времени и хуже сохранившиесястоль неравное соотношение между количеством сохранившихся экземпляров двух типов рукописей скорее всего объясняется именно простотой изготовления минускульных списков.

Во время экономических кризисов, когда стоимость пергамена увеличивалась, писцам приходилось вторично использовать пергамен более древних списков. Первоначально написанный текст затирали и смывали, поверхность пергамена вновь сглаживали, а затем полученный чистый пергамен вновь использовали для письма. Такую рукопись называли "палимпсестом" что означает "вновь соскобленный", от греч. Одна из шести наиболее значимых рукописей на пергамене представляет собой палимпсест речь идет о кодексе Ефрема codex Ephraemi rescriptus.

Изначально написанный в V. Применение некоторых химических реактивов и ультрафиолетовых лучей дало ученым возможность прочитать практически весь первоначальный текст этой рукописи несмотря на колоссальное напряжение зрения, которое требуется при такой расшифровке.

Трулльский Собор известный также как Пято-шес-той принял правило ев котором осуждалась практика использования пергамена, на котором прежде были записаны тексты Священного Писания, для других целей. Однако, несмотря на этот запрет и на угрозу отлучения от Церкви на год за подобные деяния, эта практика, скорее всего, продолжалась, поскольку из сохранившихся на сегодняшний день унциальных рукописей Нового Завета, 52 представляют собой палимпсесты В древности писцы писали не на строчках, как мы делаем сегодня, а подними, как бы подвешивая греческие буквы под прочерченной линией.

Как правило, между словами или предложениями не имелось никаких пробелов такой тип письма называют непрерывным — scriptio continuaи вплоть до VIII. Разумеется, порой из-за отсутствия точного словоделе-ния смысл предложения мог быть двояким.

Однако не следует думать, что в греческом языке такого рода двусмысленности встречались часто В этом языке действует правило, согласно которому за очень редкими исключениями все исконно греческие слова могут оканчиваться только на гласный или дифтонг или на один из трех согласных: Кроме того, маловероятно, чтобы scriptio continua представляло сколь-нибудь существенную трудность для прочтения текста, поскольку в древности обычно чтение текста осуществлялось вслух даже в том случае, когда рядом с читающим никого не было Таким образом, несмотря на отсутствие пробелов между словами, произнося написанное вслух, слог за слогом, можно было привыкнуть к чтению слитного написания scriptio continua Христианские переписчики разработали особую систему сокращенных написаний некоторых "священных" слов.

Для привлечения читательского внимания к присутствию потеп sacrum писец, как правило, проводил горизонтальную линию над сокращенным написанием В раннехристианскую эпоху библейские рукописи изготавливались отдельными христианами, которые желали обеспечить себя или местные общины той или иной новозаветной книгой.

Поскольку с течением времени число обращенных в христианство людей возрастало, рукописей для новообращенных и для местных церквей требовалось все. Следствием этого явилось то, что скорость переписывания в отдельных случаях сказывалась на аккуратности выполнения этой работы.

Кроме того, стремление донести новозаветный текст до тех, кто не читал по-гречески, неоднократно приводило к тому по свидетельству Августиначто "любой, кто приобретал греческую рукопись и мнил себя знатоком греческого и латыни, осмеливался делать свой собственный перевод" De doctr.

Однако когда в IV. Обычно эта работа осуществлялась следующим образом: При такой организации работы можно было изготовить столько списков текста, сколько переписчиков одновременно работало в помещении скриптория.

Естественно, подобный способ привносил различного рода ошибки в копии текста. В отдельных случаях писец мог отвлечься на какой-то момент, чихнуть или не расслышать чтеца из-за любого постороннего шума. Кроме того, в том случае, когда чтец произносил вслух слово, которое при написании могло обозначать разные понятия как, например, в русском языке: Примеры такого рода ошибок приведены ниже, см.

Пометки корректора на полях рукописи отличают от основного текста почерк и цвет чернил. Нанимаемым на работу в скрипторий писцам обычно платили за количество переписанных строк определенного произведения или его части. Стандартной по длине строкой считалась поэтическая: При переписывании прозы мерой определения стоимости рукописи часто служил так называемый стих, который состоял из 16 иногда 15 слогов.

Особый эдикт императора Диоклетиана, изданный в г. Харриса, изготовление одного экземпляра полной Библии, такого как Синайский кодекс, должно было обойтись в 30 тысяч денариев —достаточно внушительная сумма даже несмотря на рост инфляции Подсчет общего числа стихов в рукописи служил своеобразной проверкой качества работы писца, поскольку совершенно очевидно, что если в копии текста оказывалось меньше стихов, чем в оригинале, это однозначно свидетельствовало о дефектности списка. С другой стороны, такого рода подсчеты служили не самым лучшим способом проверки правильности текста, поскольку с его помощью можно было обнаружить лишь пропуски и дополнения.

В греческих списках Евангелий, содержащих сведения об общем количестве стихов, наиболее часто приводятся следующие округленные цифры: В некоторых греческих списках приводятся и более точные цифры: В более поздний византийский период рукописи изготавливались монахами.

В монастырях, в отличие от светских коммерческих скрипториев, не требовалось одновременно делать большое количество списков одного текста, и поэтому вместо того, чтобы писать под диктовку чтеца, монахи, зачастую работая в отдельных кельях, переписывали текст Священного Писания и других книг как для самих себя, так и для различных благотворителей данного монастыря.

Такой способ размножения списков исключал возможность допущения вышеупомянутых ошибок переписки под диктовку. Однако при этом возникали другие возможности проявления ошибок в переписываемом тексте. Процесс переписывания включает в себя четыре момента: Несмотря на то, что некоторые из этих этапов осуществляются практически одновременно, память уставшего или полусонного писца не застрахована от совершения всякого рода ошибок, иногда очень серьезных примеры см.

Помимо психологических ошибок совершались различные физиологические, а также имелись внешние обстоятельства, которые снижали возможность контроля за точностью переписывания. Необходимо помнить о том, что сам процесс переписывания текста был делом весьма тяжелым и утомительным — как по причине постоянного напряжения внимания, так и из-за того, что писец долго находился в одном и том же положении.

Сегодня нам может показаться это странным, однако в древности пишущий человек не сидел за столом. Имеются как литературные23, так и художественные24 свидетельства о том, что вплоть до раннего Средневековья писцы, как правило, работали стоя делая относительно небольшие заметкиили сидели на стуле или скамье а иногда и на земледержа свиток или кодекс у себя на коленях см.

I и VII Само собой разумеется, это было менее удобно, чем сидеть за письменным столом, хотя последнее также достаточно утомительное дело, особенно если учесть то, что писцы проводили за столом по шесть часов в день26 в течение нескольких месяцев. Из колофонов рукописей, которые писцы часто помещали в конце книг, можно узнать довольно много о чисто физических трудностях переписки.

Типичный колофон, встречающийся во многих небиблейских рукописях, достаточно четко характеризует работу писца: Традиционная формула, содержащаяся в конце многих рукописей, так описывает физические последствия работы писца: В одном армянском списке Евангелия колофон сообщает о том, что за окном бушует сильный снегопад, чернила замерзли, рука писца онемела, а пальцы не держат перо!

Неудивительно, что наиболее часто в различного рода рукописях встречается колофон со следующим сравнением: В конце других рукописей приводится славословие: Так, Кассиодор, знаменитый ритор-философ и министр Остготского королевства в Италии, который принял позднее монашеский постриг и основал Виварианский монастырь, известный своей латинской палеографической школой, рассуждает о духовном воздаянии, обретаемом аккуратным писцом, следующим образом: Читая Священное Писание, [писец] совершенно просвещает свой ум, а переписывая заповеди Господни, он передает их дальше многим людям.

Что за блаженное дело, что за благодатное занятие — проповедовать людям своими руками, развязывать язык работой перстов, приводить ко спасению смертных, бороться против дьявольских козней пером и чернилами! Ибо каждое слово Господа, написанное писцом, есть разящий удар по сатане. Итак, хотя писец сидит все время в одном и том же месте, он путешествует по разным землям по мере продвижения его работы Человек умножает небесные речения, и в некотором образном смысле, если позволено мне будет сказать, три пальца знаменуют саму Святую Троицу.

О дивное видение для того, кто с вниманием созерцает это! Острое перо записывает священные словеса, вонзая тернии отмщения лукавому, который возложил терновый венец мучения на голову Господа во время Его страстей Учитывая все вышеназванные трудности, связанные с процессом переписывания книг в древности, еще более удивительным представляется качество работы многих писцов.

В большинстве рукописей размер букв и общий характер письма остается неизменным на протяжении текстов даже значительного объема. Для усиления контроля за производительностью и качеством переписывания в монастырских скрипториях были разработаны и введены в постоянное действие определенные правила работы писцов.

Ниже в качестве примера приводятся некоторые такие правила, разработанные в Студийском монастыре в Константинополе. В качестве наказания за увлечение чтением текста, которое зачастую приводило к ошибкам в изготавливаемом списке, служила епитимья вкушать только хлеб и воду.

Монахи были обязаны содержать пергамен в чистоте, и неаккуратность наказывалась епитимьей в поклонов. Если кто-нибудь брал чужую тетрадку из пергамена. Если писец разводил больше клея, чем мог использовать за один раз, и клей засыхал ему назначалось 50 поклонов. Если писец ломал в порыве гнева перо что могло случиться, если он допускал серьезную ошибку в самом конце листа, который до этого был скопирован идеальноон должен был положить 30 поклонов.

Дополнительное примечание о колофонах Помимо нескольких вышеупомянутых колофонов, которые прямо или косвенно говорят о трудностях работы переписчика, имеется множество другого рода колофонов. В некоторых из них указывается имя переписчика, иногда — место и время изготовления рукописи. Разумеется, такого рода информация чрезвычайно важна для палеографа, который должен определить происхождение рукописи и ее место среди других списков Некоторые колофоны имеют форму благословления или молитвы, или содержат призыв к читателю помолиться, например: В конце Псалтири, датируемой г.

Милость писавшему, Господи, мудрость читающим, благодать слушающим, спасение владеющим [рукописью]. Длинная молитва в конце одной коптско-арабской рукописи Евангелия содержит следующие строки: О читатель, прости меня в духовной любви своей и будь милостив к писавшему, преврати его ошибки в таинство добра Нет писца, который бы не оставил этот мир, но написанное его руками сохранится вечно.

Не пиши ничего такого, что бы ты не желал увидеть по воскресении Да употребит Господь Бог наш Иисус Христос эту святую рукопись ко спасению души грешника, писавшего ее В некоторых рукописях можно найти колофоны, содержащие проклятия, которые должны были служить некоторым аналогом современных страховок от воров.

IIимеется коло-фон, в котором говорится о том, что данный кодекс был подарен церкви св. Саввы в Александрии, а далее приводится следующий тексп "Итак, да не позволит Бог никому уносить эту книгу ни при каких условиях, и на всякого, кто нарушит это повеление, обрушится гнев вечного Слова Божьего, власть Которого велика.

Григорий, милостью Божьей патриарх, написал это" Менее официальным языком написаны небольшие заметки писцов, встречающиеся иногда в конце рукописи или на ее полях. Несмотря на то, что писцам не разрешалось разговаривать друг с другом во время работы в скриптории, наименее послушные из них нашли другие способы общения между. Писец мог написать на странице рукописи, над которой он работал, свою заметку и показать ее соседу.

Так, на полях латинской рукописи IX. Почему начальник скриптория позволял монахам-писцам заполнять рукописи подобными бытовыми фразами? Можно предположить, что вышеупомянутая рукопись была написана в одном из европейских монастырей, руководство которого не знало ирландского языка, и поэтому ирландские писцы могли безнаказанно совершать подобные вольности.

Если такого писца спрашивали, что он написал, он мог показать на латинский текст предыдущей страницы и ответить: Они помещали в конце своего произведения обращение к будущим переписчикам. Про одну соседку рассказывали, что она от четырех дрянных коровенок ухитряется делать необыкновенные скопы масла, каких спроста не сделаешь ни под каким видом.

И все подобные деревенские россказни следователи заносили в свои протоколы с примерной тщательностью и с полным убеждением в важности собираемого таким путем судебного материала.

И население, откуда шли такие оговоры, тоже не сомневалось, что с следственными расспросами по этим делам отнюдь нельзя шутить. Усердно занимаясь доносами на соседей, оно все поголовно жило в такое время под гнетом страха, который живо изображается нам в одном современном гонениям на ведьм "листке". Дьявол, так говорит невежественная, грубая толпа, учит своих подручных и приятельниц, чтобы они казались благочестивыми, принимали причастие, а потом прятали гостию за пазуху и всячески ее оскверняли.

Он будто бы их учит, чтобы они ходили в церковь, но за обедней и за проповедью говорили про себя: И в некоторых местах сами священники не смеют совершать таинство Пресуществления каждый день.

Если же они это и делают, то потихоньку, так как иначе их тоже легко заподозревают в ведовстве. Нет бреда злее и нет бреда распространеннее и позорнее, чем этот бред ведьмами, чем этот страх и трепет перед ними". Итак, коротко говоря, если в периоды затишья такого бреда суд не оказывался совсем глух к голосу здравого смысла, то раз страх перед ведьмами почему бы то ни было разгорался, в тюрьму по обвинению в ведовстве могло привести человека решительно.

В такую пору надобно было стараться об одном - чтобы ничем не привлекать на себя внимания соседей: Причины же панического страха при мысли о такой возможности станут нам ясны, когда мы познакомимся с тем, в чем заключалась сущность обвинения в ведовстве; и в каких формах шел "ведовской процесс". Чтобы получить ответ на первый из поставленных нами вопросов, довольно взять в руки любое из тех официальных "Наставлений к допросу ведьм", которыми заботливо были снабжены в XVI и XVII веках суды различных германских государств.

Одно из них, входящее в состав Баденского "Земского Уложения" года, я здесь и приведу в довольно подробных выдержках. Приступая к допросу подсудимой, судья, согласно Наставлению, должен был прежде всего осведомиться, не доводилось ли ей слыхать про ведьм и их "искусство", и если доводилось, то не разузнавала ли она из женского любопытства о том, как собственно ведьмы умудряются производить свои чарованья.

Также, у кого и при каких обстоятельствах удалось ей этому выучиться? С какого времени и как долго она этим занимается и к каким прибегает средствам? Как обстоит дело насчет союза с нечистым? Было ли тут простое обещание, или оно скреплено было клятвой? И как эта клятва звучала? В чьем присутствии, с какими церемониями, на каком месте, в какое время и с подписью или без оной?

Получил ли от нее нечистый письменное обязательство? Писано оно было кровью - и какой кровью - или чернилами? Когда он к ней явился? Пожелал ли он брака с ней или простого распутства? Как он был одет, и особенно какие у него были ноги? Не заметила ли она и не знает ли в нем каких-нибудь особых чертовских примет? Сколько она до смерти извела мужчин? Сколько она лишь испортила? Сколько она напустила туманов и подобных вещей? Как собственно она это производила и что для этого пускала в ход? Как она это устраивает?

Как часто она летает? Куда случалось ей летать в разное время? Кто из других людей, которые находятся еще в живых, бывал на ихних сборищах? Как свадьба эта была устроена, кто на ней был и что там подавались за кушанья? Особенно, какие были мясные блюда, откуда было взято мясо, кто его принес, какой у него был вид и вкус, было оно кисло или сладко?

Также, было ли у нее на свадьбе и вино, и откуда она его добыла? И кто он был - человек или бес? Каков был он из себя? Сидел он на земле, или на дереве, или стоял? Также, какие на помянутом собрании были их замыслы и когда у них решено было собраться снова? Где они ночной порой учиняли свои пирушки - в поле, в лесу или в погребах, и кто когда на них бывал?

Где они были добыты? Также, у кого были они взяты? Как они их готовили - жарили или варили? Также, на что пошла головка, ножки и ручки? Добывали ли они из таких детей тоже и сало, и на что оно им? Не требуется ли детское сало, чтобы поднимать бури?

Сколько родильниц помогла она извести? Как это делалось, и кто еще был при этом? Или не помогала ли она выкапывать родильниц на кладбище, и на что им это надобно?

Также, кто в этом участвовал и долго ли они это варили? Не выкапывали ли они также выкидышей и что они с ними делали? Раз она летала, то с помощью чего? Как мазь эта готовится и какого она цвета? Также, умеет ли она сама ее приготовлять? Далее, всякий раз, как им понадобится человеческое сало, они необходимо совершают столько же убийств; и так как они вытапливают или вывариваютъ сало, то их надобно спрашивать: Для мазей им всегда необходимо человеческое сало из мертвых или из живых людей.

Туда идет еще человеческая кровь, папортниковое семя и. При этом от мертвых людей оно идет для причинения смерти людям и скотине, а от живых для полетов, для бурь, для того, чтобы делаться невидимкой и. Сколько времени это продолжалось, и какой был в каждом случае вред? И как это делается, и кто в этом участвовал? Был ли ее любовник при ней на допросе или не приходил ли к ней в тюрьму?

Что она с ними делала? Являлась ли она также к Причастию и потребляла ли его как следует? Также, как она вынимала у коров молоко и превращала в кровь? И как им можно от этого опять помочь? Может ли она также пустить вино или молоко из ивы?

lyatidicle.tk: Буслаев Федор Иванович. Мои воспоминания

И чем им можно опять помочь? Точно так же, как она молодых и старых людей лишала потомства, и как им можно опять помочь? Род чародеев и чародеек, говорит по этому поводу один из ученейших современников процессов ведьм, аббат Тритемий, делится на четыре главных вида.

Одни в своих преступных деяниях пользуются таинственными естественными средствами, как яды и. При этом, как мы видели, ведуны и ведьмы в отличие от обыкновенных колдунов и колдуний действуют не порознь, а скопом: И самое колдовство этой "чортовой шайки" носит особый характер.

Тогда как другие чародеи по воле могут направлять свою таинственную силу во вред или на благо людям - могут, например, напускать и могут излечивать болезни - ведьмы и ведуны творят лишь исключительно зловредные деяния.

Они обязаны к тому своим договором с нечистым, и в некоторых из упомянутых нами "Наставлений" прямо предписывается спрашивать у подсудимых, "не бьет ли их дьявол, когда они лениво относятся к возложенной на них работе и мало причиняют вреда людям".

Отметим, наконец, как характерную особенность "ведовства", что среди преданных ему лиц, по убеждению современников, число мужчин было совершенно ничтожно сравнительно с числом женщин.

Поэтому все соответственные "Наставления" и трактуют исключительно о том, каким порядком надобно допрашивать ведьм, совсем пренебрегая ведунами. На основании же косвенных улик, как бы они в совокупности ни были убедительны, суд ие имел права постановлять обвинительный приговор.

Но при отсутствии достаточных для обвинения свидетельских показаний и при упорном запирательстве обвиняемого имевшиеся против него косвенные улики могли вести к тому, что суд постановлял вырвать у подсудимого сознание силою пытки. Зная однако, какое ужасное орудие давалось этим в руки судебной власти, Имперской Кодекс обставлял применение пытки целым рядом предосторожностей. Он предъявлял очень высокие требования к тем показаниям, которые суд мог принимать в качестве "улик"; он разрешал приступать к пытке только тогда, когда на основании подобных "убедительных улик" виновность подсудимого являлась уже "доказанной более, чем на половину"; он, наконец, воспрещал чрезмерно затягивать пытку - по практике большинства тогдашних судов пытка в обычных уголовных делах не должна была длиться более часа - и всякого, выдержавшего пытку без признания приказывал немедленно считать оправданным.

Пытка могла повторяться только в том случае, если признавшийся было подсудимый брал свое показание назад, или же если в деле открывались совершенно новые факты, достаточные для коренного пересмотра всего процесса.

Но вырванному пыткой показанию суд тоже не должен был еще сразу давать полной веры. Он был обязан установить согласие всех показанных обстоятельств с истиной, и только если подобное дополнительное следствие подтверждало рассказанные подсудимым на пытке факты, суд мог приступать к постановлению приговора. Юристам XVI и XVII века было однако совершенно ясно, что при строгом применении к "ведовским делам" всех этих законом установленных предосторожностей успешное преследование ведьм стало бы почти полной невозможностью.

Действительно, по самому характеру тех преступлений, в которых обвинялись ведьмы, разборчиво относившийся к свидетельским показаниям суд почти ни одной ведьмы не мог бы не только прямо осудить, но и подвергнуть пытке, так как соседские россказни в роде тех, какие мы приводили раньше, совсем не подходили под определение, дававшееся Имперским Кодексом понятию indicium косвенная уликаа ничего более осязательного в руках суда при этом обычно не оказывалось.

Из этого затруднения юристы выходили, относя ведовские дела в категорию так называемых delicta excepta, существование которой обусловливалось тем возмутительным с нашей современной точки зрения принципом, что исключительная тягость предполагаемого, возможного преступления вполне позволяет суду и при отыскивании доказательств вины прибегать к исключительным мерам. По этим вредным и отвратительным преступлениям, при коих отыскивание доказательств очень трудно и кои совершаются таинственными путями, так что на тысячу преступников разве один может быть судим и подвергнут заслуженной каре, совершенно не следует боязливо и добросовестно сообразоваться с установленными правилами судопроизводства.

Пытка может быть повторяема неоднократно, так как при более тяжких преступлениях надо прибегать и к сильным средствам. Судья тем более в праве пускать против ведъм в ход особенно жестокую пытку, что при них всегда состоит дьявол, помогающий им выдерживать мучения". Согласно этому и "Наставления к допросу ведьмы" указывали судьям, что при таких делах им надо больше всего рассчитывать на палача.

Итак, к "пристрастному допросу" предполагаемой ведьмы суд, в сущности, мог приступать, когда ему заблагорассудится, и если некоторые из судей предпочитали сначала пробовать более мягкие средства, как продолжительное тюремное заключение или лишение подсудимой сна и пищи, то более стремительные нередко обращались за содействием палача по первому же доносу, раз обвиняемая производила на них неблагоприятное впечатление.

А подозрительным для опытного судьи при этом могло казаться. Затем, как она себя держит на допросе. Если она обнаруживает страх, то ясно, что она виновна: Если же она, уверенная в своей невиновности, держит себя спокойно, то нет сомнений, что она виновна, ибо по мнению судей ведьмам свойственно лгать с наглым спокойствием. Если она защищается и оправдывается против взводимых на нее обвинений, это свидетельствует о ее виновности; если же в страхе и отчаянии от чудовищности взводимых на нее поклепов она падает духом и молчит, это уже прямое доказательство ее преступности".

Особенно пагубной оказывалась для подсудимых попытка к бегству при слухе об угрожающем аресте: Самая пытка рассматривалась при этом, как род единоборства между "Божественной Юстицией" и "отцом всякой лжи" диаволом.

В те времена, когда процессы ведьм в Германии находились еще в руках инквизиции, судьи-монахи охотно прибегали при этом поединке к чисто духовным средствам. Они служили перед началом пытки мессу за ее успех, они поили подсудимых на тощий желудок святой водой, чтобы дьявол на пытке не мог связать им язык, они обвертывали подсудимых по голому телу лентой "длиною в рост Спасителя", где были начертаны семь слов Спасителя, произнесенные на крестк; лента эта, по их уверению, отягощала виновных хуже всяких цепей; в случае, если подсудимая выдерживала все мучения без стона и без капли слез, они читали особо составленные на этот случай заклинания и.

Светским, в особенности протестантским судам к подобным мерам, конечно, уже не полагалось прибегать. Зато они с особой тщательностью принимали другую меру предосторожности и неукоснительно приказывали палачу перед началом допроса сбривать у подсудимой все волосы на теле чтобы она нигде не могла запрятать какого-нибудь микроскопического амулета, способного сделать ее нечувствительной к страданиям.

Другой столь же обыкновенной предварительной операцией было отыскивание на теле подсудимой "ведовской печати", то есть знака, которым пометил ведьму дьявол немедленно по заключении с ней договора. Печатью этой признавалось любое пятнышко на коже, которое оказывалось нечувствительным к уколу.

Раз такая печать была отыскана, у судей не оставалось уже сомнений в виновности подсудимой, и пытка должна была только вырвать у ней подробное описание ее злодейств.

Но, если, несмотря на все старания палача, подобной метины не находилось, то это все же не останавливало пытки; она лишь изменяла свою ближайшую задачу. Однако даже при соблюдении всех опытом указанных предосторожностей и при содействии вполне прошедшего свою науку палача, "выпытать" у запирающихся "чортовыхъ женок" "желанные ответы" часто оказывалось делом очень нелегким. Действительно, дошедшие до нас судебные протоколы показывают, что иные из обвиняемых проявляли поразительную силу сопротивления.

Пытку мало-помалу поднимали с низших ее степеней, которые именовались "человечными", до высших, которые сам суд не мог не признавать бесчеловечными, а 1 "Заклинаю тебя горькими слезами, кои пролиты были Спасителем на кресте, пролиты были Матерью Его над Его ранами и пролиты были всеми Святыми и Избранниками Божиими на этом свете - если ты невинна, пусть у тебя льются слезы, если же ты виновна, то пусть совсем не льются.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Пытку повторяли один раз за другим - высшее записанное число доходить до 53, - а подсудимые упорно продолжали твердить о своей невинности, и многие умирали в застенке, не сказав того, чего от них требовали судьи. Тут действовал не один страх казни, являвшейся неизбежным последствием признания.

Напротив, для многих, кто раз побывал на пытке, как это свидетельствует тот же Шпе, и как этому всякий охотно поверит, она казалась "ужаснее десяти смертей, если бы это было возможно". Но, кроме естественного отвращения к тому, чтобы взвести на себя все ужасы, которые перечислялись в "Наставлениях", иных из подсудимых поддерживала в этой отчаянной борьбе боязнь навеки погубить свою душу.

Солгать перед судом, в особенности же оболгать невинных, назвав упорно требуемые имена сообщниц, это являлось в их собственных глазах смертельным грехом, и мысль об аде давала этим несчастным силу упорно переносить самые адские мучения. Господин судья, об одном молю Вас, осудите меня невинною. О Боже, я этого не делала; если бы я это делала, я бы охотно созналась. Наконец, нередко упоминаемые в протоколах случаи, что подсудимые выносили пытку, не меняясь в лице и не издавая ни звука, "хотя в них били, как в шубу", должны быть относимы насчет состояния так называемой "истерической анестезии" - предположение, которое приходится признать более чем вероятным в виду несомненного присутствия среди мнимых ведьм множества нервно-больных женщин.

Но для суда все это имело лишь одно объяснение; все это были козни дьявола, над которыми необходимо было восторжествовать искусным ведением допроса из-под пытки. Присутствие дьявола в застенке действительно чудилось судьям постоянно. Послушаем опять того же Шпе. Если она находит в себе силу переносить ужасы пытки, это значит, что дьявол ее поддерживает и что ее необходимо терзать еще сильнее. Если она не выдерживает и под пыткой испускает дух, это значит, что дьявол ее умертвил, дабы она не сделала признаний и не открыла тайны".

И так рассуждали не какие-нибудь дикари, а во многих отношениях действительно образованные юристы XVII века. Имя помянутого уже нами Бенедикта Карпцова не даром до сих пор славится в летописях германской юриспруденции, чти не мешает ему оставаться автором такого рода резолюций на пересылавшиеся ему акты: Страшно подумать о том, что при таких условиях творилось в застенках, где обвиняемые по пунктам должны были отвечать на все включенные в "Наставления" вопросы.

Что же это за ужас! О, дорогие братья во Христе, я видел, как палачи и мучители приводили чудно созданное человеческое тело, на красоту которого радуются сами ангелы, в такой позорный вид, что, вероятно, самим чертям становилось завидно, как это могут находиться люди, которые в таком благородном искусстве затмевают адских духов.

Я видел, как палачи мозжат стройное человеческое тело, как они расшатывают его во всех суставах, как они заставляют глаза вылезать из орбит, вывертывают стопы из голеней, плечи из лопаток, как они то вздувают жилы, то заставляют их спадаться, как они то вздергивают человека на воздух, то с размаху швыряют его об пол, как они свертывают его кольцом и скрючивают в три погибели. Я видел, как палачи работали плетьми, как они секли розгами, дробили кости тисками, навешивали гири, кололи иглами, перекручивали веревками, жгли серой, поливали маслом, палили факелами.

Да, я свидетель всему этому позору и должен громко об этом вопиять. Дива достойно, как это столько факультетов, столько коллегий при университетах, при высших правительственных учреждениях и при судах с такою легкостью дают свои заключения, что подсудимого надо подвергнуть пытке.

Следовало бы постановить, чтобы никто - будь он там доктор, лиценциат или магистр - не допускался к даче подобных заключений, раз сам он не посмотрел на все это собственными глазами Тут идут в дело стулья и люльки из гвоздей; да не могу я всего этого припоминать, так все это ужасно, гнусно и достойно проклятия Велико здесь твое долготерпение, Господи Иисусе! И долговременный судебный опыт показывал, что они правы.

В конце концов из тех, кто раз переступал порог застенка, никто почти не оказывался невинным, и благодаря усердному содействию заплечных мастеров "служители Божественной Юстиции" развязывали, наконец, связанный дьяволом язык, который и выговаривал все "желанные для правосудия ответы".

С тем, как звучали подобные ответы, нас лучше всего познакомят несколько характерных выдержек из подлинных отчетов о ведовских делах. В ом году в имперском городе Гельнгауэне попала на допрос летняя вдова поденщика Клара Гейслер.

Ее оговорила одна из ранее казненных ведьм: На суде Клара добром ни в чем не пожелала сознаться. Тогда ей ущемили пальцы в тиски и начали ставить различные вопросы; но "дьявол навел на нее упорство, и она крепко стояла на своем". Однако когда ей стали "мозжить ноги и надавили посильнее", то она "жалостно завопила, что все, о чем ее допрашивают, сущая правда: Но как только пытку прекратили, она сейчас же все взяла назад: Тогда "высокопочтенные следователи" решили, что "преступницу надо покамест заключить в тюрьму и не давать ей есть, чтобы посмотреть, как ее будет кормить ее любовник-дьявол", а что тем временем "надо будетъ взять на допрос кое-кого из оговоренных ею злодеек и поспрашивать их добром или с пристрастием".

Когда же одна из новых подсудимых порассказала о Кларе Гейслер такие дела, "которые оказывались гораздо страшнее и бесчеловечнее того, что та сама о себе показала из-под пытки", то и Клару снова взяли в застенок. Прихваченная тисками сразу за руки и за ноги, она было сказала "да" на все предложенные ей новые вопросы; но без тисков она опять от всего отреклась и "впала в такое безумство, что стала звать судей и палачей к ответу перед Судом Господним".

Понадобилась третья пытка, которая длилась несколько часов и производилась "накрепко", чтобы преступница, наконец, созналась. Я погубила жалкой смертью более человек, старых и молодых; я родила от своих чертей 17 душ детей, всех их убила, съела их мясо и выпила их кровь.

За 30 или 40 лет я много раз в широкой округе поднимала бури и девять раз сводила огонь на дома. Я хотела было спалить дотла и весь наш город, но демон, который зовется Бурсган, мне не велел, говоря, что он еще много женщин сумеет тут обратить в ведьм и заставит служить себе, как Богу".

К концу пытки она стала бледнеть и слабеть, когда же ее освободили, она упала бездыханным трупом. Труп ее былъ сожжен. Процесс этот был предан широкой гласности, так как на нем впервые "из достоверного показания самой ведьмы выяснилось, что дьявол может являться и действовать также в образе блохи или червя".

Помимо же этого, в показаниях Клары Гейслер для современников не было ничего удивительного.

Действительно, точь-в-точь такие же рассказы с страшным однообразием наполняют бесчисленное множество дошедших до нас отчетов о процессах. В году, по приказанию вюртембергского герцогского правительства, суд принялся усиленно заботиться об очищении страны от ведьм.

Схватив одну женщину из Сересгейма, которая прозывалась "матерью всех ведьм", он выпытал из нее такие показания: Я извела сотни четыре детей, в том числе и троих из собственных. Все они были потом вырыты из могил, сварены и частью съедены, частью же пущены на мази и на другие волшебные снадобья.

Косточки ног пошли на дудки. У собственного родного сына я извела жену и двоих детей; обоих своих мужей я много лет изводила и под конец погубила на смерть. С чортом распутничала я бесконечно. За 40 лет я навела бесчисленное множество пагубных бурь на протяжении многих мил вдоль Гейхельбергских гор.

На этих горах пять раз в году бывает шабаш. Туда собирается до двух с половиною тысяч всякого люда: Не будь нас, ведьм, подданным вюртембергским всегда бы можно было пить вино вместо воды, да и посуда у них была бы уж не глиняная, а серебряная". И в наружности он отличался женоподобием. По нежной, как бы прозрачной белизне лица его то и дело вспыхивал легкий румянец, при малейшем движении чувства; самые волосы его, светло-русые, очень редкие и как бы рассыпчатые, до того были мягки и нежны, как шелковые пряди, что при всяком движении головы меняли свое место и болтались, как бахрома, спускаясь на виски и на большой и широкий лоб.

Эти растрепанные космы соответствовали, казалось мне, растрепанности блуждающих помыслов его горячей, беспокойной головы. Роста он был среднего, худощав, необыкновенно жив в движениях, но без всякой угловатости; вообще личность далеко не дюжинная, богатая внутренним содержанием, то неотразимо привлекающая, то вовсе неожиданно отталкивающая, именно из таких натур, которые более обречены на то, чтобы волноваться и страдать, а не радоваться и спокойно наслаждаться жизнью.

Когда я переходил со второго курса на третий, он, по выдержании экзамена на кандидата, оставил университет и отправился куда-то далеко от Москвы учителем гимназии, где и прослужил все шесть лет, обязательные для казеннокоштного студента.

В течение всего этого времени я с ним не видался. Когда, по возвращении из двухлетнего пребывания моего в Италии, я получил место учителя русской словесности в старших классах третьей московской гимназии по ее реальному отделению и жил у графа Сергия Григорьевича Строганова в доме князя Гагарина ныне Бутурлиных на Знаменке, против Александровского военного училища, Класовский перебрался в Москву и был назначен младшим учителем русского языка в той же гимназии. Наше положение значительно изменилось.

Я возмужал, многому научился, работая самостоятельно в Неаполе и в Риме, и всего насмотрелся вдоволь; а он остался тем же, чем был, в неподвижной обстановке провинциального захолустья; он как-то сократился на мой взгляд, присмирел и глубже ушел в. Впрочем, потерянное равновесие прежней дружбы и товарищества, по видимости, мало изменило наши старинные отношения, которые мы все же продолжали скреплять товарищеским "ты".

Он поместился очень удобно, около самой гимназии в Варсонофьевском переулке, с Лубянки на правой стороне, в длинном, невысоком, двухэтажном каменном доме, который весь был занят меблированными комнатами, разделенными на отдельные номера, с большою общею залою в верхнем этаже, для всех живущих по номерам.

Это было нечто вроде так называемых пансионов. Тут квартировали учителя разных учебных заведений, гувернантки и учительницы, а также окончившие курс кандидаты и действительные студенты. Дамы жили в верхнем этаже, мужчины - в нижнем.

Все они в общую залу собирались обедать, а по вечерам отдохнуть от своих дневных трудов и занятий, поболтать между собою, веселиться, а иногда и танцевать, так как тут было и фортепиано. Между живущими были артисты и артистки. Ежедневно придавали они этим вечерним собраниям разнообразие и новый интерес пением и игрою на инструменте.

И мне случалось бывать на этих танцевальных и музыкальных вечерах, когда я навещал Класовского. В собраниях этих слышались звуки более иностранных языков: Так продолжалось никак не больше полугода. Класовский будто скучал, стал молчаливее и раздражительнее. Его уныние я объяснял себе тем, что он недоволен своим положением младшего учителя в гимназии. Однажды, очень рано поутру, меня разбудил и переполошил мой товарищ по университету, Каменский, который квартировал в том же пансионе.

Он бросился ко мне поскорее сообщить о великой беде, постигшей Класовского, с тем, чтобы я до девяти часов утра успел передать о ней графу и таким образом предупредить официальное донесение от обер-полицеймейстера или от директора гимназии.

Вот что случилось с Класовским. Он влюбился в одну из девиц пансиона; осталось неизвестным, пользовался ли он ее взаимностью. Равнодушие ли этой особы к нему или ревность, или что другое довело его до отчаянного поступка, только в эту ночь он решился застрелиться. Каменский, сообщая мне о катастрофе, выразил свое недоумение, как соседи Класовского по обеим сторонам его номера могли к нему ворваться в самый момент стреляния из пистолета и как спасли его от самоубийства: В половине девятого, когда граф имел обыкновение пить кофей, я к нему явился и передал сообщенное мне Каменским.

Все одно и то же, обыкновенная история; вечно польские фокусы! Я узнал потом, что граф обошелся с ним снисходительно и тогда же порешил поместить его учителем детей графа Чернышова-Кругликова, отправлявшегося вскоре за границу на два года. Класовский жил тогда долго в Италии и давал мне о себе весть подарками; так, он прислал мне из Рима очень хорошенький пресс-папье из черного мрамора с мозаическим изображением Св. Петра, с Ватиканом и площадью. Эта вещица как дорогое воспоминание до сих пор у меня в кабинете на столе.

Кроме того, оттуда же он внес в мое собрание гравюр очень любопытную итальянскую карикатуру на характеры и нравы XVIII века. По возвращении в Россию, он основался в Петербурге; вскоре издал очень дельное описание Помпеи с рисунками и небольшую монографию о характерах и физиономии. Тогда же получил место учителя в Пажеском корпусе, а вслед за тем в продолжение нескольких лет был преподавателем русского языка и словесности детям великой княгини Марии Николаевны; в конце пятидесятых годов, он преподавал те же предметы и покойному цесаревичу Николаю Александровичу в объеме гимназического курса.

В это время я был вызван в Петербург Яковом Ивановичем Ростовцевым, по поручению которого я тогда изготовлял мою "Историческую Грамматику" и большую "Историческую Хрестоматию" для пособия учителям военно-учебных заведений и, разумеется, навестил Класовского.

Он только что женился на миленькой немочке, белой и румяной толстушке. Она показалась мне очень доброй и изящно-простой в обращении. В ее отсутствие я передал Класовскому приятное впечатление, произведенное на меня его женою; он мне на это ответил, что главное ее достоинство состоит в том, что у нее нет ни души родных; был отец, да и тот, возвращаясь однажды со службы, пропал без вести. Разговаривая с ним о русской литературе, мы коснулись XVII века, когда она сильно подчинена была польскому влиянию.

Я ему, между прочим, сказал; "Вот вам бы, Владислав Игнатьевич, заняться этим периодом; вам, конечно, коротко знакома польская литература того времени". Мы в то время уже друг другу "выкали", называя друг друга по имени и отчеству. Да вот еще что я хотел вам заметить: Ведь я не Владислав, а Владимир". С тех пор я не видался с ним до декабря года, когда я вызван был в Петербург преподавать историю русской литературы покойному цесаревичу Николаю Александровичу.

Разумеется, я не замедлил обратиться к Класовскому за получением сведений о степени познаний цесаревича в русском языке и словесности, для того чтобы в строгой последовательности завершить гимназический курс, пройденный его высочеством, своими лекциями в подлежащем объеме университетского преподавания.

В течение всего года я виделся довольно часто и с Класовским, и с его женою, принимал участие в их семейных интересах, а через несколько лет по возвращении в Москву я получил письменное известие от жены Класовского о его смерти, с приложением выдержки из газет, где помещено надгробное слово его духовника.

В этом слове в умилительных выражениях было высказано, каким примерным, глубоко верующим христианином окончил он свою жизнь.

Мир его праху и треволненной душе! Теперь пора воротиться нам к нашему студенческому общежитию. Каэтан Андреевич Коссович представлял собою самую резкую противоположность Класовскому. Это была натура цельная, наивная, или, как говорится, непосредственная, в себе самой сосредоточенная, всем довольная, но без малейшей тени личного эгоизма, натура счастливая, наделенная благодатной способностью не ведать зла, не понимать возможности его существования.

Константина Дмитриевича Кавелина, бывшего профессора Московского университета в сороковых годах, товарищи называли "предвечным младенцем": Он был великий чудак. Большего оригинала мне никогда не случалось знать. В Петербурге слыл за курьезного оригинала Костомаров, но его чудачество было более или менее сознательное, и мне самому случалось лично от него слышать о его собственных оригинальных выходках. Коссович был вполне бессознательный чудак. Все в нем было не так, как у.

Он не обращал никакого внимания на мелочи обыденной жизни. Он их не презирал, но они сами проходили мимо него, не нарушая его, так сказать, олимпийского самодовольствия: Он углубился в это дело без всякого предварительного плана, без всякого обдуманного намерения. Удовольствие, беседовать с классиками, проводить в их сообществе целые дни само собою, без его личной воли, увлекало его, и он, прочитав одного классика, тотчас же брал другого, и таким образом с беспримерной неутомимостью перечитал их всех до одного по изданиям, какие мог он найти в нашей университетской библиотеке.

Когда я поступил в университет, он доканчивал чтение латинских авторов, и все остальное время пребывания в университете употребил на чтение греческих. Сосредоточенность Коссовича была изумительна.

Книга всегда у него в руках: Особенно забавно было смотреть на него, когда он, бывало, носился взад и вперед с каким-нибудь огромным фолиантом, иной раз весом до полупуда.

Однажды случился вот какой курьез. С таким фолиантом он поместился на нашем большом диване, положил его вместо подушки, а сам лег ничком и читает, ногами подрагивает и весь как бы сотрясается и бормочет: Вместе с ним сотрясался и фолиант и понемножку скатывался с дивана, а Коссович, ухватившись за него обеими руками, продолжал чтение: Я с ним был дружен и он любил меня, впрочем, кого же он мог не любить?

В моих занятиях он принес мне не малую пользу, объясняя затруднения при чтении греческих классиков. Сверх того, впоследствии, когда оба мы уже вышли из университета, в начале сороковых годов, он же учил меня по-санскритски. Тогда этот язык сделался ею главною специальностью. Будучи профессором этого предмета в Петербургском университете, он с обычным своим увлечением предался изучению и других восточных языков, между прочим, и арабского, и женился на аравитянке в тех видах, чтобы иметь случай постоянно говорить с нею на ее родном языке.

Я лично не знал ее и передаю, что мне рассказывали. Se non e vero, e ben trovato. Если это и не правда, то хорошо придумано ит. Из моих товарищей по первому курсу расскажу вам только о двоих: Новак по имени никогда его не называли, - так он и слыл у всех только Новаком был, по его словам, венгерец, учился в Воспитательном доме, в мужском институте, теперь давно уже закрытом.

Росту был маленького, нрава спокойного и веселого, большой забавник и балагур и вместе человек положительный, равнодушный к так называемому миру идей; не придавал большой цены познаниям и наукам и с снисходительным презрением относился к тем, кто тратит время на такие пустяки.

Понятно, что мы были ему не под пару, и он не любил с нами водиться. Он сильно испивал и выбрал себе товарища по душе между медиками из семинаристов, по фамилии Холуйского. Это был парень лет двадцати пяти, долговязый и сухопарый. Худоба этого верзилы особенно бросалась в глаза благодаря его чрезмерной высоте, которая на глазомер увеличивалась еще и тем, что мы его постоянно видели под пару с маленьким Новаком.

Когда, по окончании курса.

Культура: Полиглот. Итальянский язык.Смотрим онлайн урок 9

Холуйский был командирован в качестве военного врача куда-то далеко на Кавказ, о нем ходила у нас легенда, будто он имел обычай, вместо лошади, выезжать из крепости не иначе, как на верблюде верхом, чтобы не волоклись по земле его долгие ноги. Оба они брезговали всякими мадерами и сотернами и кроме водки ничего не пили.

Бывало, когда нам случалось вместе с ними выходить из университета, направляясь в "Железный" трактир, оба они оставляли нас на полудороге, повертывая в находившийся по пути кабак или полпивную. Платон Степанович хорошо знал, что Новак порядочно испивает, и часто журил его, но относился к нему милостиво и даже любил его, то есть уж очень жалел и старался его исправить.

Ему нравился веселый и разбитной нрав Новака и искреннее, как ему казалось, даже слезное раскаяние и обещание исправиться. Призывая его к себе, Платон Степанович встречал его словами: И затем начинается длинная процедура дыхания или выдыхания. Новак никак не может широко раскрыть свой рот, а если и раскроет, не дышит как следует, явственно, - точно сказочный дурак, которого яга-баба сажает на лопату, чтобы бросить в пылающую печь, а он не умеет на лопате усесться.

К таким россказням о себе Новак обыкновенно прибавлял: Раз Новак нас потешил такой, очевидно, выдумкой, будто он явился к Платону Степановичу совсем пьяный, лыка не вяжет, и на его вопрос: Пил бы, по крайней мере, простую сивуху". В видах нравственного исправления Новака, Платон Степанович заботился о его религиозной совести в исполнении православных обрядов; потому внимательно следил, чтобы он посещал церковную службу.

Новак пораньше заберется в церковь и непременно как-нибудь юркнет в глаза Платону Степановичу, как только он появится, а затем тотчас же уходит. Однажды, возвращаясь от всенощной, Платон Степанович на углу университета столкнулся с Новаком, который, переходя Моховую, направлялся к университету. Инспектор поймал студента с поличным и, не говоря ни слова, потащил его к себе в кабинет. Ну, говори, пьяница, где ты был? Так рассказывал нам Новак; но мы мало придавали веры его россказням.

Вообще надо заметить, что в анекдотах о Платоне Степановиче много было выдуманного и баснословного; но в них была и значительная доля правды, которая вымышленные подробности всегда освещала одной и той же идеею.

Мы, старые студенты Московского университета, в своем милом Платоне Степановиче видели как бы воочию эпического героя русских былин и высоко ценили в нем подвиги благодушия, милосердия и снисходительности, которыми он в своей простоте и наивности мог достигать того, что недоступно суровому правосудию с его крутыми мерами.

Несколько лет никому из нас не было известно, что сталось с Новаком по выходе его из университета, разумеется, в звании только действительного студента; но во второй половине сороковых годов он очутился в Москве и стал показываться своим университетским товарищам, но уже в рабьем образе крайней нищеты: Он просил подаяния, упорно оставаясь в передней. Сначала мы давали ему по рублю, он тотчас же пропивал; стали давать меньше - и это тащил в кабак.

Потом мы узнали, что он на улице попал под экипаж и был взят в больницу, где и помер. Вместе со мною поступил в университет и был принят в студенческое общежитие Еленев. Это был юноша моих лет, а, может, годом и постарше, и несколько выше меня ростом; белый и румяный, с большими глазами навыкат и с полными, сочными губами, а над ними показался уже пушок народившихся усиков.

Юноша пухлый и не то чтобы дряблый, а скорее женоподобный, и голос у него был нежный: К таким бывают благосклонны энергические дамы, которые любят покровительствовать и распоряжаться по-своему Подобные типы Жорж Занд нередко выводит в своих романах. Еленев потому интересовал меня, и я не раз вызывал его на признания о его сердечных делах, но он всегда отмалчивался и заводил речь о другом предмете. Он напоминал мне счастливого пажа в рыцарских романах, который, пользуясь благосклонностью прекрасной хозяйки замка, упорно хранит свою тайну, но не столько потому, что он великодушен и скромен, а потому, что смертельно боится, как бы чего не узнал ее муж.

Науками Еленев интересовался мало и не любил углубляться мыслями во что-нибудь серьезное, зато очень любил романы и читал их с увлечением. В этом отношении он оказал некоторое влияние и на меня, и я познакомился тогда с произведениями Вальтера Скотта в русском переводе, кажется, Шапплета.

Из области свободных искусств он особенно предпочитал бильярдную игру, и в этом деле был большой мастер. Бывало, как только улучит свободную минуту, катает себе шары в бильярдной, в том же "Железном" трактире. Студенческий вицмундир на нем всегда в мелу, будто у математика, который трется у своей черной доски, выводя на ней мелом математическую задачу.

Бильярдная страсть до того врезалась во все существо его, что где бы он ни был - в комнате, на улице, в аудитории, даже в церкви, он всегда с бильярдной точки зрения вглядывался в предметы, когда они случайно оказывались расставленными, как шары на зеленом поле бильярда, и прицеливался воображаемым кием, чтобы ударить одним предметом в. Особенно соблазняли его воображение головы людей, по своей округлости больше всего подходящие к бильярдному шару.

Однажды, во время экзамена, в аудитории, я сидел с ним рядом на передней скамейке; за столом, близ кафедры, сидели экзаменатор, его ассистент, Голохвастов, который был помощником попечителя и при графе Строганове, и четвертый - Платон Степанович Нахимов. Еленев сидит неподвижно, весь выпрямился, а сам поднимет обе руки к правому глазу и опустит, поднимет и опять опустит.

Глаз что ли у тебя болит? Между мною и Еленевым не могло возникнуть искренней, настоящей дружбы, но мы были хорошими товарищами. Нас связывала обоюдная польза. Я ему помогал в лекциях и приготовлении к экзамену, а он сблизил меня с семейством Клименкова, который был ему земляком, из Смоленска, и давал ему постоянно приют у себя в квартире, так что Еленев большую часть времени проводил не в номере, а у Клименковых, и я туда часто приходил к.

По своей специальности Степан Иванович Клименков был медиком очень искусным и имел большую практику; состоял в должности главного субинспектора, он был вместе и врачом студенческой больницы, для которой была отведена особая камера при клинике.

Во втором семестре первого курса я опасно захворал горячкою и пролежал в больнице около месяца. Клименков вовремя захватил мою болезнь и заботился обо мне, как о родном; а когда я, выздоровев, быстро стал подрастать, - любовался на меня и говаривал, что моя болезнь была к росту.

Когда явился к нам инспектором Платон Степанович, Клименков рекомендовал ему меня как хорошего и благонравного студента. Тогда он был еще совсем молодой человек и недавно женат. Деятельность его была неимоверная: Он был человек очень добрый, ласковый, и студенты его любили. Тогда ей было около двадцати лет. Это была особа очень красивая, в полном цвете свежей молодости, белая и румяная, - как говорится, кровь с молоком; росту была небольшого, как раз под пару своему мужу, который был невысок.

Я вам уже говорил о ее нервном темпераменте и о ее наклонности принимать живейшее участие во всех, кого знает. Каждое движение сердца отражалось в чертах ее лица: Я мог несколько познакомиться с ее характером потому, что и она, как и ее муж, ласкала меня, обращалась не как с чужим и любила со мной иногда побеседовать вечерком. Мне случалось оказывать ей и некоторые услуги.

Когда я возвратился из-за границы, Еленев был уже учителем гимназии в одном из губернских городов. Там он вскоре и женился, и женился на такой красавице, какую редко мне случалось и видывать. Он обладал тонким вкусом в женской красоте, и за то был награждаем вниманием прекрасного пола. Потом в том же городе он променял учебную службу на гражданскую, был чем-то вроде советника какой-то палаты или правления и повышался в чинах, благодаря влиянию своей жены.

Когда мы перешли на второй курс, в наш номер прибыло студента два-три из только что поступивших в университет. Между ними я нашел себе отличного товарища, который потом сделался моим истинным другом. Это был Войцеховский, из Литвы, хотя и первокурсник, но постарше меня: Бывают люди такого нежного сердца, которым на роду написано любить преданно и неизменно до той крайней степени самоуничижения и верноподданности, какая доступна только сердцу женщины.

Войцеховский принадлежал именно к разряду таких друзей. Так как некоторые лекции читались младшим курсам вместе со старшими, то вдвоем с Войцеховским мы составляли лекции, учились и читали. Поступив в университет, он знал уже по-еврейски и стал меня учить этому языку. И теперь еще помню из его уроков первый стих книги Бытия: Наше близкое товарищество не ограничивалось учеными занятиями.

Войцеховский был моим неразлучным спутником во всех забавах и веселых похождениях, неизменно вместе со мной сидел за трактирным столом при трех парах чаю, вместе с ним мы лакомились какой-нибудь вкусной порцией, и он, как старше меня и опытнее, позволял себе тогда рюмку водки.

Оба мы были не избалованы роскошью, и такие исключения в продовольствии доставляли нам истинное наслаждение. Никогда не забуду одной наивной сцены, которая и теперь отзывается во мне чем-то трогательным. Войцеховскому некоторое время нездоровилось, он похудел; к тому же дело было перед экзаменом, и мы с ним много работали.

Не помню, у кого из нас в кармане был достаточный капитал для хорошей, дорогой порции. Приходим в "Железный", спрашиваем себе раковый суп - блюдо, которое, по понятиям Войцеховского, преимущественнее других придает силу, свежесть и полноту. Такое же действие он приписывал и рюмке водки.

Итак, сначала он выпил рюмку водки, а потому вместе принялись мы уписывать раковый суп. Во время еды вдруг он остановил меня: Он несколько раздвинул свои губы, и я с удовольствием заметил ему, что он и вправду будто немножко пополнел. В наших разгульных похождениях был он неоцененным товарищем. Собираясь кутить, мы заранее гордились возможностью охмелеть настолько, что не будем в состоянии вести себя как следует и непременно растеряем из кармана деньги, и потому все их отдавали ему; а он, как бы пьян ни был, аккуратно берег наш капитал и в точности расплачивался, сберегая всякую копейку.

В сороковых годах, когда я жил у графа Строганова, Войцеховский был уже учителем гимназии в одном из ближайших в Москве губернском городе. Мы с ним переписывались, и он в письмах продолжал упражнять меня в еврейском языке, посылая мне свои грамматические замечания на еврейские тексты.

Тогда я читал псалмы Давида. Бывало, начнет письмо всякой всячиной, и затем вдруг переходит к еврейской грамоте.

Некоторые из его писем, как дорогое воспоминание, хранятся у меня и до сих пор. Он с пылкой страстью предавался тому, что изучал или просто читал. Он так же сердечно относился к книге и вообще к миру идей, как он отнесся бы к любимой женщине.

И он действительно влюбился и под влиянием этой страсти восторженно писал мне о греческих идеалах, о римских завоеваниях и о молитвословиях еврейского народа. Привожу целиком это письмо, чтобы дать вам понятие о милых крайностях идеализма того поколения, которое слывет теперь под названием "людей сороковых годов". Я все думал, думал, что значит влюбиться? Не знаю, как ты думаешь, а по-моему влюбляется не только частный человек, а даже целые народы. Кто любил, тот жил; а кто влюбился, тот будет жить весь век, если не здесь, так там, то есть если не в теле, то в духе целого человечества.

Взгляни на прежние века и спроси, кто был влюбленный народ??? Грек любил свою землю, - он был влюблен в свою природу, в свое небо, он жил и умер для природы. Он олицетворил свою природу в тысяче богов, он воплотил свою природу в миллионы лучших произведений рук, ума и фантазии, и оставил нам любоваться ими, или лучше ею; - он образовал свой язык для природы.

Какая чудная была его природа! Явилась другая любовь и пожрала, и съела греческую любовь. Влюбленный в войну и завоевания, римлянин пришел, увидел и победил нежно влюбленную Грецию. Да, римлянин любил войну и влюбился в войну. Вся римская добродетель virtus??? Весь пламенный патриотизм подчинялся войне. Кто из римлян не воевал, тот не жил; кто не завоевал, тот проклят Римом. Итак, у грека вся его добродетель???????? У римлянина вся добродетель подчинялась войне; его отечество было там, где он мог воевать и завоевать; он дрался с самим собою; из-за чего?

Ему не дали воевать, и он пропал вместе с своим языком, который ему нужен был только для войны и для войны. Араб влюбился в Алкоран al-horanв маленькую книжечку - и как он жил весело, роскошно! Да, брат, не будь Корана, араб не более был бы известен, как чухна. Вся слава его, вся поэзия пламенная, как стих Корана, все это - от Корана и для Корана; всякая малейшая пьеска начинается заглавными словами Корана.